Интервью: Роман Моложон
Роман Моложон, заместитель генерального директора КГ «Полилог» по политическим проектам, член РАПК, автор книги «Как стать депутатом. Инструкция по победе на выборах в России».
В: Роман, вы из Владивостока. Детство во Владивостоке — какое оно?
РМ: На самом деле, переехав в Москву, я понял, насколько по-разному все воспринималось в девяностые и нулевые на Дальнем Востоке и в центральной части страны. Разница видна даже по обучению в школе.
Нас ведь учат по классической русской литературе: березки, снежная облачная зима и так далее. На Дальнем Востоке все наоборот. Там самое солнечное время года, по крайней мере в Приморье, — это зима: холодно, но солнце светит каждый день. И владивостокскому мальчишке или девчонке в школе трудно воспринимать пушкинское «Мороз и солнце; день чудесный!». Ты думаешь: «А что в этом такого? У нас каждый день мороз и солнце. Почему этому так радуются?»
Еще я, допустим, до сих пор абсолютно не разбираюсь в моделях советского или раннего российского автопрома, не отличу «Жигули» от «Москвича». Зато любой владивостокский мальчишка помнит, чем «Тойота» отличается от «Ниссана» или разные модели праворульных «Тойот» друг от друга. Это совсем другой базовый, культурный и бытовой уровень.
В девяностые ни у кого не было денег. В центральной части страны ходили в лес за грибами, а у нас, я помню, маме выдавали зарплату сайровыми консервами. Мы из этой сайры варили суп и делали кучу разных блюд — я постиг, наверное, сотню рецептов из сайры.
В чем еще отличие? Море. То, чего чаще всего не хватает в Москве. На Дальнем Востоке море особенное, оно и пахнет по-другому. Летом на каникулах каждый день идешь на побережье, берешь пакет, маску и ныряешь за мидиями, гребешками, морскими ежами. В Москве все считают устрицы уникальным деликатесом, а у нас во Владивостоке после шторма этих устриц массово выбрасывало на берег. Мы по ним ходили, но никто их не ел. Сейчас даже удивительно.
В: Кем вы мечтали стать в детстве? И кем мечтали стать ваши одноклассники?
РМ: До школы и в первом классе я, естественно, хотел стать моряком. Мой дедушка по материнской линии был старшим механиком на плавбазе — это огромный плавучий завод по производству самых разных продуктов: от консервов до рыбного филе. Мой дед вырос в деревне в приморской глубинке и до 17 лет моря вообще не видел, разве что на картинках, но с детства знал, что хочет быть моряком. Тогда еще ощущался особый советский флер. Владивосток ведь был закрытым городом: половина жителей — военные моряки, остальные — моряки торгового или рыбацкого флота. Других примеров просто не было. Дедушка много рассказывал, как обошел вокруг Земли на разных судах, в том числе и китобойных. Это были очень интересные истории, дома у него хранились разные сувениры, поэтому я, конечно же, хотел стать капитаном.
Потом, во второй половине девяностых, когда я пошел в школу, все хотели стать экономистами и юристами. Но в девятом классе, как сейчас помню, я поехал с родителями на дачу. Они всегда брали с собой местную прессу. Я читал газету, и мне попалась политическая аналитическая статья с комментарием какого-то политолога. Статья была про выборы. Мне так понравился этот комментарий, что я решил: мне это интересно, буду политологом. В десятом и одиннадцатом классах я учился в профильном классе с историко-правовым уклоном, а затем досрочно поступил на факультет политологии в ДВГТУ. Мечтал, что буду заниматься выборами.
Правда, когда я заканчивал школу в 2005 году, а точнее, в 2004-м, выборы губернаторов отменили. Я тогда подумал: «Сфера сужается, непонятно, будут ли вообще выборы». За время моего обучения она сжалась еще сильнее. В итоге на предпоследнем курсе пошел работать журналистом в информационное агентство: сначала корреспондентом, потом редактором экономического раздела. Думал, что с политикой больше никак не буду связан… Но в итоге судьба вывела. После журналистики я ушел в агентство «Полилог», работал на проекте в Приморье. Затем переехал в Москву и начиная с 2015 года появилась возможность принимать участие в выборах.
В: В университете — и даже со школы — вы мечтали стать политтехнологом. То, как вы представляли себе эту деятельность тогда, совпало с реальностью?
РМ: В целом на верхнем уровне это оказалось похоже на мои представления. Когда мечтаешь стать политтехнологом, думаешь: «Буду работать с большими дядями и тетями — кандидатами, которые потом становятся крупными политиками». Суть действительно в этом. Но ты не можешь заранее осознать все подводные камни и особенности работы.
Настоящий опытный политтехнолог — это комплексный специалист: и психолог, и организатор, и медийщик. Ты должен работать со смыслами, уметь облекать мысли в слова, предлагать идеи, с которыми люди согласятся, и понимать, о чем они думают. В этом кроется большая проблема. Мы все живем в своей оптике: и органы власти, и каждый отдельный человек. Избиратель хочет увидеть конкретную пользу для себя, а политики — люди со своим мнением по каждому поводу, особенно если они уже со стажем.
Как говорят в политтехнологической среде, с «первоходами» работать легче — они прислушиваются к советам. Хотя в последние годы эта деятельность все больше напоминает работу психолога. Люди на высоких должностях — губернаторы, депутаты Госдумы — работают в очень тяжелой, напряженной психологической среде. Ты должен постоянно подбирать слова, попадать в настроение и понимать, что у человека в голове. На него сваливается куча горящих задач, а ты еще должен убедить его поехать на конкретную улицу и пообщаться с людьми.
В: В этой сфере полно стресса. Как все это вместить в себя и не поддаваться напряжению?
РМ: Главное правило — не принимать скоропалительных решений на эмоциях, потому что политики и без нас на это способны. Они часто так и поступают, просто поддавшись эмоциям. Наша задача в том, чтобы не действовать сгоряча самим и ограждать от таких шагов наших кандидатов. Если это не экстренная кризисная ситуация, требующая незамедлительной реакции, важно выдержать паузу и принять решение на холодную голову.
Кстати, одна из проблем политтехнологической профессии — ее институционализация. В свое время политтехнологом становился каждый, кто был готов пойти в эту сферу. Сейчас идет смена поколений: те, кто был успешен в нулевые и десятые годы, часто ностальгируют по прошлому. Я регулярно наблюдаю, как они говорят о том, как хорошо было раньше и как плохо сейчас, но времена изменились, требования к профессии теперь другие, да и сами выборы стали иными. Слушать эти сентиментальные рассказы о том, как раньше деньги перевозили чемоданами и проводили дерзкие кампании, конечно, интересно, но сейчас выборы более рутинные.
В нашей профессии нет единого золотого канона, и заказчики это понимают — поэтому любят давать советы или высказывать оценки, исходя из своего видения или подсказок знакомых. Понятно, если перед тобой инженер-атомщик или нейрохирург — у них есть фундаментальная база, специалист со стороны им не станет давать советы. А какая база у политтехнолога? Где этому учат? Когда я поступал на политологию, у нас была специализация «политтехнологии», к окончанию учебы она куда-то исчезла и в дипломе не зафиксировалась, но надо отдать должное: практические вещи нам давали, в том числе электоральное законодательство и социологию.
Повторюсь, главное — не принимать необдуманных решений. Второе — иметь команду, которой можно доверять. В этом году я занимаюсь сразу несколькими избирательными кампаниями и не могу находиться везде одновременно. Бывает, сижу на штабе с губернатором или кандидатом в Госдуму и не могу просто так выйти, когда мне срочно звонят из другого региона. Я должен быть уверен, что главный технолог на территории, не получив от меня оперативного совета, сам примет правильное решение. А это строится только на работе с надежной командой, с которой ты прошел не одну кампанию.
В: А как вы сами справляетесь со стрессом?
РМ: Старшие товарищи в свое время говорили мне: «Рома, твоя профессиональная обязанность — вовремя есть и вовремя спать, иначе ты не будешь в ресурсе». В горячий сезон приходишь в штаб утром, а уходишь глубоко ночью. В какой-то момент нужно уметь себя остановить, потому что все переделать и решить невозможно. Что-то нужно переждать, что-то переложить на следующую неделю, а максимально возможное количество задач — делегировать. Главное — сохранить себя и закрывать базовые потребности.
Второй момент: поскольку я много работаю с Дальним Востоком, у меня частые и длительные перелеты. Для меня огромная ценность, когда до меня не могут дозвониться. Перелет на Дальний Восток занимает от 6 до 8 часов, в зависимости от территории. Это единственное время, когда я успеваю спокойно подумать и почитать книги.
В: Какой процесс в работе вам нравится больше всего?
РМ: Наверное, проектирование. Когда ты определяешь стратегию, работаешь с фактурой и пытаешься определить необходимый результат. Здесь очень важно целеполагание: ты должен настроиться на ту цену победы, которая нужна, и доказать всей команде, штабу и заказчику, почему нам необходимо именно такое количество голосов. Первый шаг — поставить выполнимую цель, а затем простроить к ней маршрут. Обожаю и творческий процесс: генерацию идей для роликов, печатных материалов, особых выездов кандидатов.
Особые ощущения — это сам день голосования. Когда поступают данные экзитполов (опросов на выходе с участков), ты уже предварительно понимаешь, как идешь: выигрываешь или нет, с каким отрывом. Проблема в том, что люди иногда врут или недоговаривают, и выборка не всегда позволяет увидеть реальную картину. Если видишь, что на каких-то участках отрыв небольшой, начинаешь поднимать технологов и «полевиков», корректируешь работу на ходу. Ну и, конечно, ночь подсчета голосов. Чем хороша профессия политтехнолога? У нее есть четкий финал — когда появляется «счет на табло». На это ощущение многие подсаживаются.
В: Вы в профессии уже давно — только в «Полилоге» 12 лет. Сложно, занимаясь одним направлением, не выгореть, как модно сейчас говорить?
РМ: Плюс нашей профессии в том, что ты не сидишь постоянно в московском офисе, а вылетаешь в регионы и общаешься с людьми. Даже если ты работаешь в одном и том же регионе, условия каждый раз разные: меняется вводная ситуация, конкуренты, сами кандидаты. Это всегда уникальная игра. Да, есть понятный и исчислимый инструментарий, который ты используешь для победы кандидата, но вариации всегда разные. Даже если мы с командой проходили в одном регионе множество кампаний, я всегда призываю корректировать подход. Полных повторов не бывает никогда — нужно смотреть на ситуацию шире. Я видел неудачные случаи, когда коллеги пытались полностью скопировать прошлый успешный опыт в соседнем районе и в итоге кандидат проигрывал. Важно слышать территорию и людей, понимать специфику. Наверное, поэтому и не выгораешь.
К тому же выборы — история конечная. В сентябре они заканчиваются, и наступает перерыв. В «Полилоге» же мы занимаемся сопровождением регионов и в межвыборный период: избрав, например, губернатора, мы сохраняем с ним рабочие отношения и помогаем по вопросам информационной и внутренней политики, антикризису. Это не менее значимая часть моей работы. Большинство же специалистов просто уезжают отдохнуть, а потом ищут новый контракт.
В: Если бы вы занимались не политтехнологиями, то чем?
РМ: У меня было много ответов на этот вопрос. В свое время я думал, что мог бы выучиться на врача: в школе любил биологию, мне все это было искренне интересно. Или мог бы стать строителем.
Но на самом деле, если бы я этим не занимался, то все равно бы к этому пришел. Жизнь сама привела меня в эту стезю. Хотя, честно говоря, после окончания вуза я в такой исход не верил. Думал, буду работать в журналистике, дорасту до редактора какого-нибудь издания, буду заниматься экономикой и писать об этом. Однако жизнь предоставила случай, я за него схватился и остался в этой профессии.
В: Поговорим о команде. Как сформировать эффективный коллектив, которому можно доверять? Как вы выбираете людей, на что обращаете внимание и что для вас табу в работе?
РМ: В первую очередь важна честность. На этапе отбора нового человека у тебя не так много способов понять, кто перед тобой: первичный разговор, резюме, тестовое задание и наведение справок у коллег по цеху о том, как он работал на других кампаниях. Но все равно ты берешь человека «вслепую». Непонятно, как он поведет себя в непростой ситуации, высадившись в регионе даже на должность рядового технолога. Не сойдет ли он там с ума, все ли у него будет нормально с коммуникацией, стабильна ли ситуация в семье, чтобы он мог эффективно работать эти месяцы и не отвлекаться? Хватит ли у него выдержки проработать в одном темпе, учитывая, что нагрузка будет только нарастать ближе к сентябрю?
Факторов множество. На первоначальном этапе ты пытаешься понять две вещи: честен ли человек и действительно ли он мотивирован. Горят ли у него глаза, есть ли у него глубинная внутренняя причина работать, помимо денег, интересно ли ему то, чем он занимается.
Мы проводим вместе с коллегами большое количество времени: совместные выезды, работа, досуг. По факту ты доверяешь им как близким людям. Сформировано глубинное доверие, основанное на совместных результатах и неудачах, прохождении сложных рабочих ситуаций, взаимовыручке. Возможно, где-то есть специалисты с большей фантазией или способные работать 24/7 круглый год, но к ним может не быть такого доверия. А политика — сфера сложная, в ней нужно работать с проверенными людьми. Политика держится на доверии. Так формируется и наша команда.
В: Если говорить о регионах: есть ли какой-то особенный избирательный кейс, которым можно поделиться? Есть ли места, куда любите возвращаться?
РМ: В 2016 году мы работали на избирательных кампаниях в закрытых атомных городах. Там нужно было провести соревнование по футболу среди детских садов. Это был электоральный проект, с помощью которого мы работали с родителями дошкольников. Мы привозили в каждый город искусственное покрытие и устраивали турнир. Выглядело это очень мило: смешанные команды мальчиков и девочек азартно играли в футбол. Я нигде не видел настолько страстных болельщиков, как их родители!
И вот в одном из городов в самый последний момент нас подвел подрядчик — он не успевал вовремя привезти футбольное поле. Поздний вечер, а следующим утром уже должен состояться чемпионат. Звонит подрядчик и говорит: «Не успеваю довезти». Опущу всю ненормативную лексику… Ведь буквально за несколько часов до этого я заходил к мэру города и коллегам из «Росатома» и уверял их, что все под контролем и пройдет идеально. У подрядчика сломалась машина, его не пускали в закрытый город из-за проблем с документами. В итоге в ночи искал другую машину из самого города, чтобы она выехала за КПП, забрала поле и привезла его на площадку. Завезли чудом. Ребята устанавливали покрытие, я сам помогал его монтировать — только бы успеть. Закончили монтаж примерно за час до начала мероприятия. И все это время у меня перед глазами стояла ужасная картинка: центральная площадь, анонс, приходят дети с родителями — а поля нет. В итоге все прошло отлично, никто ничего не заметил, но седых волос у меня тогда прибавилось. Такие эксцессы случаются, и их приходится переигрывать на ходу.
Что касается любимых мест — везде по-разному. Но если говорить о регионе, куда я всегда готов возвращаться, то это Якутия. Можно сказать моя вторая малая родина, где мы работаем с 2018 года. Я лично провел там несколько избирательных кампаний, да и сейчас мои ребята работают там на выборах в Госдуму. Регион непростой: национальная республика, иной менталитет, свой особый взгляд на визуал и оформление. Долго нащупывали контакт, но сейчас работа строится на доверии: они знают нас, мы помогаем им решать задачи и доверяем коллегам с той стороны.
Якутия — огромный, очень разнообразный и красивый регион. Самый большой субъект страны: от северных арктических улусов и притундровых сел до гор на юге и гигантских алмазных карьеров в Мирнинском районе. Когда подходишь к руднику «Мир» (кимберлитовая трубка «Мир» — крупнейшее алмазное месторождение в России. — прим. ред.), ощущаешь, как бездна смотрит на тебя. Мы всей душой прикипели к этому краю и регулярно туда возвращаемся.
В: А вне работы какие места выбираете?
РМ: Родной Владивосток! Здесь, в Москве, мне не хватает моря. Я люблю Москву, быстро прикипел к этому городу. Но иногда и правда тянет во Владивосток.
Я вырос в квартире на седьмом этаже, дом стоял на склоне сопки. Из окон и с балкона у нас было видно море. Ты мог в любой момент выйти, посмотреть на него, а потом не торопясь за час дойти пешком до пляжа — искупаться, половить морских гадов или просто посмотреть на воду. Это дорогого стоит.
В: Есть ли у вас любимые места в Москве?
РМ: Воробьёвы горы. В свое время я мечтал учиться в МГУ — базовое образование у меня было не такое сильное, я в большей степени самоучка.
Еще люблю набережную Москвы-реки: выйти в районе Сити и идти по изгибам реки вплоть до Кремля и дальше.
Раньше ездил на велосипеде, сейчас так прогуливаюсь. Люблю все, что рядом с работой: выйти к Арбату, пройти до Кремля и по историческому центру.
В: Где вас можно встретить в обычный день?
РМ: В парке — в Архангельском, Сокольниках или Покровском-Стрешневе. Гуляю там с семьей.
В: Есть ли у вас проект, который очень хочется реализовать?
РМ: На самом деле я не ставлю перед собой особых сверхцелей. Мне интересны любые выборы именно как задача. Это игра, в которой есть азарт, и ты в ней многое понимаешь. Специальных ориентиров я не задаю, все так или иначе приходит с опытом: с каждым годом избирательных кампаний становится больше, и они становятся выше уровнем.
В свое время одним из людей, которые всерьез привели меня в профессию, был Андрей Владимирович Полосин. Еще со времен «Росатома» он по-дружески подшучивал надо мной. Десять-одиннадцать лет назад я был, по сути, начинающим специалистом после большого перерыва, но уже на каких-то ответственных позициях. А он говорил: «Во-первых, у настоящего политтехнолога должны быть борода и пузо, а во-вторых, ты должен пройти 10 лет очень плотного электорального опыта, и только тогда сможешь действительно называться политтехнологом».
Недавно вспоминал эти слова и подумал, насколько Андрей Владимирович был прав. Дело ведь не в знании инструментария, а в профессиональном и житейском опыте, в широте кругозора. Это вопрос понимания того, как поступить в конкретной ситуации и какие слова подобрать. Я вспомнил эти слова не так давно. Поэтому профессионально все будет идти своим чередом: будут выборы, будем работать. Жизнь сама даст те задачи, с которыми предстоит иметь дело.
А если говорить о личных амбициях вне текущей профессии, хочу ближе к пенсии написать художественную книгу — крепкий исторический роман о начале XX века в России. В голове есть уже несколько сюжетов. Вот такая мечта.
В: Вы упомянули, что читаете в самолетах. Что из последнего вас приятно впечатлило из литературы?
РМ: Перечитывал Льва Николаевича Гумилева, «От Руси до России». Насколько же у человека был точный взгляд, огромный кругозор и яркий язык!
Из художественного недавно читал Евгения Водолазкина: «Последнее дело майора Чистова». Честно говоря, мне кажется, это не самый сильный его роман — «Брисбен» и «Авиатор» мне нравятся больше. До этого читал научную фантастику — «Проект "Аве Мария"».
В: Любите фантастику?
РМ: Хорошая, твердая научная фантастика — не фэнтези про драконов — заставляет смотреть на вещи по-новому. Иногда читаешь и думаешь: как автор вообще мог до этого додуматься? По Борхесу, есть всего четыре базовых сюжета, вокруг которых вертится вся литература. В научной фантастике все примерно так же, но благодаря полету фантазии эти сюжеты играют абсолютно иначе.
Я с детства люблю этот жанр. В подростковом возрасте я фанател от «Дюны». У меня было два главных канонических цикла: «Дюна» Фрэнка Герберта и тетралогия Дэна Симмонса («Гиперион», «Падение Гипериона», «Эндимион», «Восхождение Эндимиона»). Наконец-то вышла хорошая экранизация «Дюны» — у Дени Вильнёва все действительно получилось.
Вообще научную фантастику я бы советовал читать всем, потому что главная проблема нашего времени — мы перестали мечтать о чем-то позитивном.
В: Мечтать?
РМ: Мечтать. Мои друзья знают: я часто повторяю, что самым главным праздником у нас, помимо Дня Победы, само собой, должен быть День космонавтики 12 апреля. С точки зрения циничной политики это абсолютно правильно: там есть герои и история достижения грандиозного результата. Циолковский, Королёв, ракетостроение, простой деревенский парень, который первым оказался в космосе... Это история мужества и обаяния. В этом нарративе есть все, чего нам сейчас не хватает. Мы сильно устремлены в прошлое. А нам бы смотреть в будущее и мечтать – в хорошем, созидательном смысле. История космонавтики, науки и инженерной смелости — это то, на что нам нужно обращать гораздо больше внимания.
В: Вы счастливый человек?
РМ: Да.
В: А что такое счастье?
РМ: Счастье — это быть собой. Понимать, что ты на своем месте, находишься рядом с дорогими людьми и делаешь любимое дело. Счастье — это найти себя.
В: Какой день вы можете назвать одним из самых счастливых — тот, что первым приходит на ум?
РМ: Когда родилась дочка.
В: «Быть собой — это счастье». Давайте дадим совет молодым людям: как в сложное, турбулентное время сохранять себя и действовать, исходя из внутренних ориентиров?
РМ: Не уходить в тень и не ждать. Сейчас часто приходится слышать в разговорах: «Сейчас сложное время, надо переждать, а дальше будет лучше». Мой совет — не ждать. Пробовать себя. Чтобы понять, чего ты реально хочешь от жизни, нужно попробовать и несколько раз ошибиться. Мне повезло — я со второй попытки вышел на ту стезю, о которой мечтал, и понял, что не ошибся. Но нужно пробовать и стараться. Опыт показывает: если ты действительно много работаешь над чем-то, у тебя все получится.
Для любого успеха нужны две составляющие: воля и интеллект. Воля — это способность на длинной дистанции оставаться деятельным, несмотря на неудачи. А интеллект — это способность принимать верные решения в конкретной ситуации. У нас в стране сегодня объективно очень много возможностей проявить и переменить себя. Я вижу много молодых ребят — вчерашних выпускников с действительно ясными головами, которые хотят и могут делать дело. У них большое будущее.
В: А если отмотать время назад, к моменту, когда вы только окончили университет, — какой совет дали бы самому себе?
РМ: Много работать, пробовать себя в самых разных сферах и заводить как можно больше знакомств. Главный плюс университетского образования — это даже не знания, которые со временем устаревают, а круг общения, который у тебя формируется. Я в хорошем смысле завидую ребятам, окончившим московские вузы, потому что этот широкий круг связей очень помогает им в жизни. Я окончил провинциальный вуз, и с моего курса я, по сути, единственный, кто работает по профессии. У меня такой стартовой сети не было, приходилось добирать за счет конкурсов и проектов. Поэтому главное — находить возможности знакомиться с новыми людьми самых разных профессий и интересов. Это в жизни помогает больше всего.
В: Что такое любовь?
РМ: Наверное, принятие другого человека как самого себя. Если мы говорим о настоящей любви.
В: Как вы считаете, встретить свою любовь — это судьба?
РМ: Не думаю. Не считаю, что на Земле для каждого из нас есть лишь один предначертанный судьбой вариант. Любовь — это в какой-то мере труд. Познакомиться и влюбиться несложно, а вот сохранить крепкие отношения непросто. Это большая внутренняя работа и с самим собой, и со своим спутником жизни. Работа, которую вы оба хотите проводить. В пределе любовь — это абсолютное принятие другого человека, когда ты воспринимаешь его как часть себя.
В: Как думаете, почему сейчас людям непросто найти любовь в самом широком смысле этого слова?
РМ: Потому что мы живем в ускоренном темпе. Сейчас много говорят про СДВГ из-за рилсов и клипового контента: людям трудно найти время, чтобы просто почитать книгу, становится скучно, появляется тяга к быстрым дофаминовым скачкам. А нормальные, длительные отношения требуют времени. Не все хотят признать, что глубокие отношения — это совсем иное, и далеко не все готовы над ними работать.
Точно так же многие пытаются найти себя, но не могут найти смелость остановиться на чем-то или признать свою ошибку. Я не говорю, что если ты встретил человека сразу после выпуска, то обязан провести с ним всю жизнь. Ты мог ошибиться или человек мог ошибиться в тебе — жизнь сложная и длинная штука. Но это не значит, что не нужно пробовать. В конце концов, человеку нужен человек.
В: Роман Моложон — какой он?
РМ: На самом деле в обычной жизни я интроверт. У меня был важный этап в работе, когда я переехал в Москву в «Полилог». До этого вся моя деятельность была связана с анализом и текстами, а прямой коммуникации было не так много. В какой-то момент это стало сильно мешать, потому что я начал заходить в крупные проекты и не понимал или не хотел понимать, как работать с людьми, что у них в голове и как реагировать. Были сложности.
И вот однажды мой бывший начальник и коллега отвел меня в бар после сложного проекта и сказал: «Рома, наша работа — как и любая гуманитарная деятельность — на 90% состоит из коммуникации. Прими это как свою главную интеллектуальную задачу: сделать так, чтобы коммуникация была выстроена». Для меня это был поворотный совет. Я полностью пересмотрел отношение и к работе, и к жизни. Сейчас моя деятельность — это сплошная коммуникация. Не могу сказать, что она мне тягостна, но отдушину я все равно нахожу наедине с собой, с близкими и с книгой. Правда, времени на это мне нужно немного: неделю-две отдохнул с семьей и книгой — и все, начинает распирать, хочется снова что-то делать.
Кроме интроверта, наверное, мечтатель. Мечтатель не в плане работы, а в плане того, как все могло бы быть. Люблю помечтать под хорошую научную фантастику, выстраивать в голове сюжеты.
Еще, наверное, я хороший друг. С другом детства мы знакомы с семи лет и до сих пор остаемся лучшими друзьями — на полном доверии, понимающие друг друга без слов. Думаю, я умею дружить.
В: Если бы мы выбирали музыкальный трек под это интервью, какая песня прозвучала бы?
РМ: «Не думай о секундах свысока...». Недавно пересмотрел «Семнадцать мгновений весны» и начал читать роман Юлиана Семенова. Подумал тогда, что хочу купить пластинки Таривердиева с музыкой из старых советских фильмов.