Интервью: Егор Коськов
Егор Коськов, депутат Совета депутатов муниципального округа Внуково.
В: Расскажи, чем занимается Егор Коськов?
ЕК: Сейчас семьёй занимаюсь… А вообще, я хранитель историй Жириновского, руководитель его музея. Почему так называется должность? Потому что собирать истории намного важнее, чем просто хранить какие-то вещи.
Также я муниципальный депутат района Внуково от партии ЛДПР. Студент, учусь в магистратуре РАНХиГС. Активный гражданин, которому не всё равно.
В: Нужно отметить, когда ты первый раз выступал на Дискуссионном клубе «НОВАЯ ЭРА», манера подачи, голос — всё очень напоминает Владимира Вольфовича Жириновского. Это врождённое или этому вас учат в университете?
ЕК: Нет, этому не учат, и это не врождённое. Врождённым было свойство не бояться. Именно благодаря отсутствию страха я оказался здесь, в Москве.
Я же сам провожу экскурсии. И если музей посвящён Владимиру Вольфовичу, кто лучше всего расскажет о нём? Сам Жириновский! Когда он ходил и рассказывал, я, конечно, слушал и перенимал какие-то приёмы, чтобы доносить информацию так же. Когда Владимира Вольфовича не стало, старался и стараюсь сохранить эту память. И уже сейчас рассказываю именно так, как Жириновский рассказывал раньше мне. Сходство этого сам не замечаю, это стало чем-то вроде моего альтер эго. Часто, когда провожу экскурсию, люди тоже говорят: «Слушайте, вы так на него похожи, вы так же говорите». Но я им объясняю, что это не всегда я — просто хочу рассказать историю так, как её рассказывал он, чтобы сохранить память.
В: Ты долгое время работал с Владимиром Вольфовичем. Каким он был человеком?
ЕК: Он был очень грамотный. Нам всем кажется, что он импульсивный человек, но на самом деле он был очень сдержанным, особенно по отношению к сотрудникам, и относился к нам всегда очень хорошо.
У меня даже история была. На тот момент был помощником руководителя управления идеологии, агитации и пропаганды, и отчёты готовил сам. В одном из отчетов оказалось две ошибки. Как мы обычно привыкли? Куча департаментов сдают документы, и кажется, кто станет вчитываться? А Жириновский читал. Он очень хорошо разбирался в цифрах, был крайне грамотным. Сразу замечал ошибочки. Когда книги читал, у него на автомате было: замечает ошибки и выписывает на полях. Ему пришлют книгу, он на полях всё распишет и может обратно автору отправить на доработку. Был очень строг в этом вопросе и за безграмотность штрафовал.
Когда ему дарили цветы, он всегда уточнял у сотрудников: «Девушка есть? На, иди подари, красивый букет». Кстати, он всегда повторял: «На могилу мне потом цветы не несите, маме подарите или ещё кому-то, мне ничего этого не надо будет».
Память у него была феноменальная: столько подарков приносят, а он всё помнит. Как-то он оставил у нас большую бочку мёда. И в какой-то день говорит: «Слушайте, мне мёд подарили, а где он?» И если ты ответишь, что он просто стоит в музее: «А чего он стоит-то? Надо было раздать, чтобы люди съели». И нам за один такой мёд сильно попало. Теперь у нас в экспозиции все баночки из-под мёда пустые. Он всегда повторял: «Если есть что-то — людей накормите».
В: В чём уникальность В.В. Жириновского?
ЕК: Сейчас у власти находятся технократы — то есть люди, которые занимаются не столько публичной политикой, сколько конкретной административной работой. К слову, советский период тоже ознаменовался тем, что руководители занимались исключительно хозяйственной деятельностью. Они не занимались выборами, политтехнологиями и политикой в чистом виде, для них всё существовало в закрытой системе: ты член КПСС, занимаешь место в Политбюро и решаешь текущие вопросы страны. На саму политику времени не оставалось.
А когда пришла «Демократическая Россия», тогда лидерам нужно было громко заявить о себе, чтобы за них проголосовали. Раньше ведь как было: как положено, так и проголосовали. А когда в 1993 году появились первые демократические институты, возникла необходимость выделяться. Но как заявить о себе? О программах уже заявили технократы, которые находились у власти. Нужно было выделяться личностно. И вот тогда на политическую сцену вышли яркие лидеры, умеющие привлекать внимание.
Жириновский выигрывал за счет своей колоссальной харизмы и эксцентричности, люди ему верили и верят до сих пор. И здесь произошло очень редкое стечение обстоятельств: после его смерти люди не разочаровались в нём, а наоборот, только укрепились в его правоте. Я знаю многих, кто сейчас мне говорит: «Я только теперь по-настоящему понял Жириновского».
Да, он подавал информацию в специфической манере, потому что от обычного чиновничьего бубнения человек просто засыпает. Он же преподносил всё ярко, эксцентрично. Стоит отметить, как он действовал: делал какое-то важное официальное заявление и одновременно подкреплял его неофициальной, взрывной фразой, которую тут же подхватывали СМИ. Тогда ведь не было соцсетей, где каждый может высказать своё мнение. В девяностые существовало всего несколько главных телеканалов: ОРТ, РТР, НТВ. Чтобы оппозиционному политику привлечь их внимание, нужно было устраивать шоу, ведь каналам нужны рейтинги и деньги, а Жириновскому было необходимо, чтобы о нём знали.
И он делал для этого всё возможное. Сам вспоминал: «Я не пропускал практически ни одного интервью. Все дни были заняты, я везде выступал, высказывал свою точку зрения, никогда не выбирал площадки». Эта яркость была жизненно необходима, только так в то время можно было пробиться. И Жириновский оказался в этом лучшим.
В: Расскажи, как вообще в твоей жизни появилась ЛДПР? Как ты здесь оказался?
ЕК: Я сам из маленького города Мончегорска и с самого детства интересовался политикой. У меня в общежитии над кроватью висело три портрета. Это был 2008 год, президентом тогда был Медведев, Путин — премьером, а третий портрет — Жириновского.
Когда впервые получил социальную стипендию — а я ведь сирота, она составляла 1 400 рублей, — сразу пошёл в магазин: купил сигареты «Жириновский» в синей пачке, синий парфюм «Жириновский», он стоил 700 с чем-то рублей — почти половина моей стипендии! Пришёл, попшикался, а аромат оказался такой тяжёлый, по-настоящему мужской. И майонез купил в банке «Жириновский» — просто потому, что это бренд Жириновского.
Когда я был маленьким, ездил от интерната в детский лагерь на поезде. Москву мы обычно пересекали ночью, и я специально не спал, чтобы увидеть Комсомольскую площадь. Когда мы ехали по мосту над площадью Трёх вокзалов, мне в детстве казалось, что это и есть Красная площадь — из-за шпилей на зданиях вокзалов. И я наивно закрывал глаза и загадывал: «Хочу здесь жить и работать». Вспомнил об этом намного позже, когда уже устроился сюда. И ведь сбылось: действительно работаю прямо на этой площади.
Позже, когда я уже учился и работал, мы сидели с другом, и он мне говорит: «Я поеду в Москву. Тебе, Коськов, тоже надо». И вдруг мне высветилась реклама Института мировых цивилизаций: «Бесплатное обучение. Бесплатное общежитие. Жириновский». Вот Жириновскому я и поверил. Скопил деньги, приехал, потёр памятнику ножку на удачу и пошёл сдавать вступительные экзамены. Я всё сдал, и первый год действительно учился бесплатно. А дальше, опять же благодаря В.В. Жириновскому, я устроился сюда на работу и уже сам оплачивал и общежитие, и дальнейшую учебу.
Нашу первую личную встречу я помню очень хорошо — это было 1 сентября. Он всегда приезжал в свой институт на День знаний. Постоянно общался с аудиторией и спрашивает: «Сколько лет Соединённым Штатам Америки?» Я просто наугад начал выкрикивать подряд цифры, и на «268» он останавливается: «Кто там сказал 268? Молодец, правильно!» И вручил мне подарок — круглые чёрные часы и кепку. На следующий вопрос я уже действительно знал ответ. Снова подскочил самым первым, выдал ответ, он говорит: «Ну молодец, дайте ему ещё подарок». На следующий вопрос я опять тяну руку, а Жириновский мне: «Ну подожди ты, дай другим ответить!» Я подсказываю соседке правильный вариант, ей за этот ответ подарили рюкзак, а Жириновский смотрит на меня и говорит залу: «Видите, нахал какой? Назначьте его комендантом общежития!» Комендантом я не стал, но позже меня выбрали председателем студсовета общежития. Тогда он меня и запомнил.
Был и другой яркий момент, когда я пришёл к нему на круглый стол в Государственную Думу. Народу собралось столько, что люди сидели даже на лестницах. Владимир Вольфович оглядел зал и говорит: «Садитесь ко мне, вон я вижу свободное место прямо в президиуме». Я сидел на первом ряду, среагировал быстрее всех, вскочил и занял это кресло. Он улыбается: «Видите, какой наглец? Ну ладно, сиди-сиди». И я сидел прямо в президиуме, несколько раз наливал ему воду, а он комментировал: «Вот, человек не стесняется и не боится». После этого мне немного попало по шапке от руководства вуза за нарушение этикета. Согласен, это было дерзко, но у нас в вузе всегда всё было более либерально. Наш университет этим и отличается — у нас гораздо больше свободы.
Жириновский всегда повторял: «Всегда будьте первыми, будьте главными».
В: Когда мы маленькие, мы часто визуализируем себе взрослую жизнь, какой ее представлял ты?
ЕК: Я считаю себя абсолютно счастливым человеком. У меня до сих пор не разрушились детские иллюзии о взрослой жизни, потому что все свои глобальные мечты просто перенёс на более дальний срок.
В детстве, находясь в детском доме, я увидел по телевизору инаугурацию Путина. Мы потом разыгрывали её между собой: я нашёл длинный пиджак, друзья подыгрывали в роли телохранителей, я приносил присягу на толстой книге. Я был президентом России, кто-то стал королём Швеции, а наш темнокожий парень — президентом США. Мне уже тогда была безумно интересна политика. И сегодня я понимаю, что для политика нет возрастных рамок: ты можешь прийти к успеху и в 65, и в 75 лет. Жалеть я буду только об одном — если бы не попробовал.
Раньше думал, что большая политика и семья несовместимы. Я всегда мечтал стать депутатом, и эта мечта осуществилась, но моё главное достижение и гордость — моя семья и сын. Когда получил мандат, наступила пустота, поэтому сейчас новая цель — Государственная Дума. Я реалист, понимаю, что это сложно, но мы попробуем. Сам путь порой интереснее, чем конечная цель.
В: Ты вырос в детском доме. Но при этом от тебя чувствуется невероятный заряд энергии, что ты очень добрый человек. Как ты сохранил в себе вот это добро изнутри и распахнутый взгляд на жизнь?
ЕК: Но ты же тоже до сих пор радуешься, значит, жизнью ещё насыщаешься. Мы с тобой открыты чему-то новому, у нас нет табу. А человек, который себя ограничивает, сам сковывает своё мировоззрение. Если глаза горят, жизнь будет насыщать.
Когда мой ребёнок сказал: «Стану взрослым, куплю сколько хочу мороженого», я ответил: «Я стал взрослым, а мороженое покупать уже не хочется». Детские мечты нужно пробовать исполнять. В интернате у сына воспитательницы была большая чёрная полицейская машина с мигалками, и я безумно о ней мечтал. Недавно я купил такую машину, прикрываясь тем, что взял её ребёнку, но играю в неё сам.
А еще многое определило окружение. Та самая воспитательница Людмила Фёдоровна брала меня к себе в гости, и я мог увидеть, как выглядит настоящая домашняя атмосфера. В 1998 году у нас в регионе было плохо с продуктами. И вот на Новый год она на свой страх и риск повела две группы интернатских подростков в город на салют. А после позвала всех нас, а это целых 50 человек, к себе в двушку пить чай с хлебом и маслом. Только спустя лет 30 я понял, какой это был героический поступок. Ради таких людей, которые работали на энтузиазме без зарплаты по полгода, ты уже не можешь сдаться.
Жить надо!
В: Как ты думаешь, важно ли в подростковом возрасте иметь наставников?
ЕК: Очень важно. В моей жизни такие люди были, мне повезло. Например, директор детского дома, она очень много мне подсказала в жизни.
И сейчас я очень часто прислушиваюсь к людям постарше, и жалею, что у меня нет родителей, бабушек и дедушек, у которых можно что-то спросить. Я всегда у коллег в возрасте спрашиваю: «Расскажите яркие моменты из жизни». У них огромнейший опыт, и через их рассказы о жизни, меняю своё мировоззрение на мир.
В: Ты столько всего хорошего рассказал про своих преподавателей. Как ты думаешь, быть такими педагогами — это призвание?
ЕК: Да! Люди ведь работают за сущие копейки, просто они влюблены в своё дело и чувствуют миссию. Обучение детей — вообще великий и самый тяжёлый труд. Я всем своим учителям благодарен, даже плохим — они вовремя показали мне, каким быть нельзя. И когда я ловлю себя на чём-то дурном, то сразу вспоминаю их как предупреждение.
Мне повезло застать советское поколение преподавателей. Сейчас у многих подходы современные, а души нет. А тогда учителя говорили: «Вы мне в душу плюёте». И делали они всё не по инструкции, а от сердца: устраивали чаепития, украшали классы, возили нас на салют. Помню, как меня загоняли в комнатушку и часами заставляли учить «Рассказ танкиста». Учительницы вымуштровали меня, объяснили, что такое интонация, заставили задуматься, каково это — гореть в танке. В итоге я занял первое место на городском конкурсе! Никто ведь не просил их оставаться со мной после отбоя, объяснять или делать домашку. Они просто жили своей профессией и меня научили тому же — пропитываться делом до конца. Благодаря им я сейчас стал настоящим профессионалом в экскурсионной среде. Что из человека в детстве слепишь, то и получится.
Поэтому я и тянусь к людям постарше. Старшее поколение прожило сложнейшую жизнь, но сохранило человечность. Сейчас с этим туго. Я даже за собой иногда замечаю деградацию, может, это ритм Москвы так влияет. Сидишь в метро, и место уступать неохота. Если вижу пожилую женщину или беременную — всегда встаю, потому что помню, как тяжело было жене. А бывает, зайдёт мужчина в возрасте, а на лице у него такое пренебрежение к окружающим, что и вставать не хочется. Ловишь себя на этом и думаешь: «Господи, я сам становлюсь таким же хабалистым мужиком». Общество будто затягивает тебя в эту взаимную невоспитанность, и это ужасно.
В: Чему самому главному ты хочешь научить своего сына?
ЕК: Я безумно рад сыну. Ему сейчас пять лет, он пока такой осторожный, трусливый, держится поближе ко мне. Но это счастье, и я хочу насладиться этим моментом, ведь время бежит очень быстро. Главное, чему я хочу его научить, — быть порядочным человеком. Карьера не важна. Директор детского дома рассказала мне историю, которая меня сильно изменила. В Мончегорске была главная судья, богатая и уважаемая женщина. Всё лучшее отдавала сыну, а он уехал в Питер и стал наркоманом. В итоге, чтобы спасти его от долгов и тюрьмы, она всё продала и уехала с ним в глухую деревню. Она задабривала ребёнка, а он принимал всё как должное.
При этом я считаю, что в политику должны идти семейные люди. Человек с семьёй побоится нажать «ту самую кнопку» и никогда не сделает так, чтобы его детям было тяжело.
Большая наша проблема в том, что мы не сплочены. Перестали понимать главный смысл: надо делать хорошо не только себе, но и другому. Элементарный пример: я решил помочь жителям отремонтировать разбитый подъезд и лифт, нужно было скинуться по три тысячи. Пенсионеры с копеечной пенсией внесли первыми, а молодое поколение упёрлось из деструктивной позиции: «Не буду, потому что не хочу». Я поймал себя на чувстве ненависти к этим чужим людям и вовремя погасил его в себе. Но так у нас везде. У нас разбитые дороги и подъезды просто потому, что мы разучились договариваться между собой. И для государства это самая большая проблема.
В: Что такое любовь?
ЕК: Это счастье. И самое удивительное, что любовь всегда приобретает новый формат. Я свою жену люблю — ей-богу, люблю. Ходим куда-то с друзьями, они: «О, какая девушка прошла!» А я других просто не замечаю. Больше всего боюсь, что это чувство когда-то пропадёт, ведь жизнь показывает, что со временем любовь меняется, уступая место уважению и привычке.
Но для меня любовь — это когда ты готов пожертвовать собой ради человека. Не дай бог у неё что-то заболит, я всегда думаю: «Пусть лучше у меня поболит, а у неё пройдёт». Надеюсь, это чувство сохранится навсегда, тем более у нас уже общий ребёнок.
Я люблю шахматы и привык просчитывать ходы. С самого начала отношений я прямо ей сказал: «Запомни, наши отношения когда-то закончатся, к гадалке не ходи. Вопрос — когда. Наша задача — каждый день делать так, чтобы они продолжились завтра. Если ты скажешь, что мы расстаёмся, я к этому готов».
Она у меня эмоциональная, иногда говорит: «Ты сухой, ты проявляешь безразличие». Когда отойдёт, я объясняю: «Лен, я точно так же переживаю, просто не бью в пол, а анализирую, как выйти из ситуации». Первые три года — самые кризисные, когда люди чаще всего расходятся. Мы этот период пережили, научились взаимно купировать заморочки друг друга. Теперь намного легче. Я чувствую её абсолютно родным человеком, в котором уверен на все сто процентов.
В: А как встретить свою любовь?
ЕК: Думаю, главное — не потерять. Лена тоже из интерната, она мне давно безумно нравилась. Но в подростковом возрасте я считал себя некрасивым: лишний вес, прыщи... Ужасно стеснялся, поэтому держался стороной. Для себя решил так: «Сейчас сделаю карьеру, стану депутатом и приеду к ней на Мерседесе с мигалками».
Депутатом я ещё стать не успел, но на один Новый год мы встретились, танцевали, и я признался: «Ты знаешь, ты мне всю жизнь нравилась». А она ответила: «Ты мне тоже! Но ты всегда был чем-то так увлечён, куда-то бегал, что я думала, будто совсем тебе не интересна». Когда мы начали встречаться, я ей в шутку сказал: «Ты убила во мне стимул. Мне больше не нужен Мерседес, я ведь только ради тебя его хотел приобрести».
Мы пронесли это чувство с пятнадцати лет, хотя начали встречаться, когда мне исполнилось двадцать девять. До отношений мы много лет просто дружили и во всём поддерживали друг друга. Ей нужны были деньги на квартиру — я дал, мне нужно было где-то пожить во время учёбы — я останавливался у неё. Мы всегда были опорой друг для друга.
Кстати, то, что мы оба сироты — это большая проблема. У нас нет бабушек, дедушек, родителей, обратиться вообще не к кому. Вдвоём против всего мира. Нам очень помогает бывшая воспитательница из интерната: и с ребёнком посидит, и поддержит. Мы стали одной большой семьей и сразу ей сказали: «Если что-то случится, вы всегда можете рассчитывать на нас». В этом плане я абсолютно счастлив — я нашёл свою любовь.
В: Получается, мужчинам нужно быть активнее)
ЕК: Мужчинам обязательно нужно проявлять активность. Я сейчас часто говорю ей: «Господи, сколько времени мы потеряли из-за какой-то ерунды и моих страхов!»
Главная проблема современного поколения — все до ужаса боятся быть брошенными, боятся показаться «лохами».
Лена в первые три года при любой ссоре кричала: «Я тебя бросаю!» А я спокойно отвечал: «Да бросай, а я-то тебя нет». Позже она призналась: «Я уходила первой только потому, что безумно боялась, что ты меня бросишь. Но то, что ты меня не отпускал, меня и подкупило». Иногда девушкам, оказывается, это необходимо. А мужчины часто из-за глупой гордости отвечают: «Ну и катись».
Я пытаюсь вбить друзьям здоровую наглость и самоуверенность. Не надо бояться! Подойди, познакомься. Не получится — ты эту девушку, скорее всего, больше никогда в жизни не увидишь. А если получится — вы ведь этого и хотели. Но сейчас со страхом отказа столкнулись практически все парни, это общая беда.
В: О чём мечтает Егор Коськов?
ЕК: Знаете, по-настоящему я мечтаю лишь о том, чтобы меня все пережили. В самом хорошем смысле. Мне бы очень не хотелось долго жить и по очереди прощаться с близкими людьми — меня до ужаса пугает чувство потери. Если бы я мыслил, как типичный политик, я бы сейчас наговорил вам банальностей про мир во всём мире, но это неосуществимо. А вот не увидеть смерть тех, кого любишь, — это настоящая мечта.
Я потерял родителей в том детском возрасте, когда смерть воспринимается проще. Умер — и умер, ты всё равно ничего не мог сделать. А вот взрослым людям эту тяжелейшую утрату ещё только предстоит пережить, и вы потом всю жизнь будете грызть себя за то, что когда-то недодали внимания или обидели.
Хотя я себя тоже грызу. Мне было пять лет, я уже находился в детском доме, но родители ещё были живы. И вот ко мне впервые пришёл отец. А по телевизору как раз крутили диснеевский мультик. Когда мне сказали, что пришёл папа, я отмахнулся: «Пусть подождёт». Через год отца не стало. В тринадцать лет я внезапно вспомнил этот случай, и мой мир рухнул. Я рыдал и чувствовал себя самым гадким, отвратительным человеком на свете: отец пришёл к сыну, а тот заставил его ждать ради мультика. Слава богу, он тогда дождался, мы пообщались. И сейчас меня успокаивает только одно: папа меня очень любил и точно всё простил.
Но у меня остался незакрытый гештальт — я никак не могу найти его могилу. Недавно снова приезжал в родной город, ходил с другом по кладбищу — а оно ведь растёт, найти нереально. Я уже думал предложить местному сторожу пятьдесят тысяч рублей, чтобы поискал. Но директор детского дома вовремя открыла мне глаза. Она сказала: «Ни в коем случае! Сторож просто прибьёт табличку с именем твоего отца на любой заброшенный крест ради лёгких денег, и ты будешь ходить к чужому человеку. Станет только хуже». И она права.
Я понял, что этот долг нельзя переложить на кого-то за деньги. Найти могилу отца — это мой личный крест и один из главных смыслов моей жизни.