Интервью: Александр Петрович Сегал
Александр Петрович Сегал, старший научный сотрудник философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, главный эксперт Философского клуба «Цивилизационное будущее России».
В: Вы закончили философский факультет МГУ, расскажите, кем вы себя видели во время выпуска?
АП: Чтобы понимать, кем я мог себя видеть, надо предварительно сказать, что изначально я учился в техническом вузе. Когда ты учишься в школе в провинциальном городе, вариантов и выходов в этом городе очень мало, даже если ты медалист. У нас в Липецке тогда было всего два очных института: Политех и педагогический. И существовало два варианта: если у тебя все хорошо с техническим мышлением, ты идешь в технический вуз, если нет — в гуманитарный.
Ближайшим городом с университетом был Воронеж. Туда поступили несколько моих одноклассников: кто-то на математику, кто-то на филологию. В общем, мне говорили: «Ну куда ты поедешь? Какая Москва? Ну ты чего?» И я поступил в Политех, отучился три года на самой крутой по тамошним понятиям специальности «Электропривод и автоматизация промышленных установок». А потом понял, что это не мое.
Обычно ведь как бывает: если есть мальчик четко математического склада или художественного, гуманитарного склада — тут все понятно. У кого по математике четверки, зато по всем гуманитарным пятерки, тот идет в гуманитарии. А у меня по всем предметам были пятерки. Куда посоветовали старшие товарищи, туда и пошел. В результате во время летней сессии после третьего курса я отчислился. Естественно, потерял право на отсрочку и меня призвали в армию.
Но когда я отчислялся, я уже твердо сказал, что пойду на философский. Все удивлялись. У нас в политехническом институте был прекрасный преподаватель, Леонид Павлович Станкевич. Он потом стал заведующим кафедрой философии, профессором, доктором наук. Тогда он был моложе, чем я сейчас, и именно он привил мне даже не любовь к философии, а какое-то особое отношение. У него на все случаи жизни были свои собственные суждения — достаточно интересные, оригинальные и уверенные. У меня сформировалось представление: наверное, этот человек знает все, значит, нужно идти на философский, ведь там есть ответы на многие вопросы.
Я даже успел съездить в Москву перед армией. Посмотрел на наш 1-й гуманитарный корпус, он казался мне огромным (в Липецке у нас было миниатюрное здание, тоже стеклобетонное, но совсем маленькое). Итак, я видел себя философом, который все знает, все понимает, у которого на все вопросы есть ответы. Хотелось быть универсальным всезнайкой, который может и в мир, и в пир, и в добрые люди.
В: Вы стали тем человеком, который все знает и у которого есть ответы абсолютно на все вопросы?
АП: Нет, у меня, скорее, есть вопросы на все ответы. Философия мягко разворачивает человека, желающего стать всезнайкой, на позицию того, кто задает вопросы. Чему здесь действительно учат, так это задавать вопросы. Не на все можно ответить, но правильно сформулированный вопрос — это уже первый серьезный шаг к тому, чтобы начать что-то понимать или познавать.
Если говорить о том, кем я хотел быть, помню интересный эпизод на первом курсе. Я поступил в 1980 году, немножко с задержкой после Олимпиады. Захожу в аудиторию, а у нас был общий курс. На факультете тогда работало два отделения: философии и научного коммунизма (то, что сейчас называется факультетом политологии). Вижу — сидит такой представительный парень с лысиной и черной бородой, кажется, его звали Сергей Чернавский. Я спросил его: «А зачем ты поступил?» Он ответил: «Ну как? Я буду работать в управленческой сфере, чтобы всем было хорошо». Я подумал: «О, классно вообще! Наверное, я тоже туда пойду».
Прихожу к начальнику курса. Говорю, что хочу перевестись с отделения философии. Он выслушал меня и говорит: «Слушай, университет в первую очередь готовит преподавателей. Если ты окончишь отделение философии, то сможешь преподавать и философию, и научный коммунизм. А если окончишь отделение научного коммунизма, то вряд ли сможешь преподавать философию. Ты подумай». Я подумал: «Ладно, философское образование — это ведь хорошо». И остался.
Это был один из поворотных пунктов. Второй был связан с языком. Я окончил провинциальную школу, где английский язык преподавался весьма посредственно, без всяких специализированных классов. Мы учили его с пятого класса. В Политехе я три года занимался техническим переводом, а в армии два года вообще ничем подобным не занимался. Так что никаких особых остаточных знаний английского у меня не было. Когда пришел учить язык в университет, пришлось довольно тяжело. Мне даже предложили перейти в начинающую группу. У нас английский был для продолжающих, а немецкий и французский — для начинающих и продолжающих. Предлагали учить другой язык заново. Я уже собирался согласиться, но инспектор нашего курса (она была примерно нашего возраста) сказала: «Слушай, ну зачем тебе это? Английский сейчас очень пригодится. Зачем учить что-то заново? Давай, старайся». В общем, она подтолкнула меня к тому, чтобы я плотно занялся языком. В итоге я даже ходил в реферативную группу и получил диплом переводчика-референта.
В: Как пришла идея поступать именно в МГУ?
АП: На тот момент в Советском Союзе философских факультетов было немало. Например, факультеты были в Казани, Ленинграде, Киеве, где жила моя бабушка. Можно было поехать туда и жить у нее, но мне это даже в голову не пришло. Раз уж я таким образом развернул свою судьбу, то надо было играть по максимуму. Я внимательно изучил все места, где были философские факультеты, провел, как сейчас говорят, маркетинговое исследование и пришел к выводу, что надо идти в МГУ. А куда же еще?
В: Каким был университет в то время?
АП: Хорошим. Всего тринадцать факультетов, наш философский как раз тринадцатый. Он был маленьким и находился в относительно новом Первом гуманитарном корпусе или, как его называли, «стекляшке». Мы располагались на одиннадцатом этаже, самом верхнем. Ходил даже анекдот: когда в корпусе начинается пожар, со всех этажей кричат: «Воды, воды!», а с одиннадцатого кричат: «И шампанского!». Вот так наш факультет себя позиционировал.
Это было интересное место. Преподавали старые профессора, участники войны — по-моему, они почти все воевали. Были и молодые преподаватели.
Я специализировался по кафедре истории марксистско-ленинской философии, изучал Маркса, диплом был по «Капиталу». Моим научным руководителем был Виктор Алексеевич Вазюлин, за которым всегда ходили толпы студентов. На курсе, который был моложе моего, у Вазюлина было прозвище «Одуванчик на стальной ножке». У него была копна белых седых волос, и при этом он был абсолютно несгибаемым человеком, уверенным в себе и потрясающе знающим свой предмет.
По рукописям Маркса нам также читал Георгий Александрович Багатурия — человек, который фактически входил в число создателей знаменитого МЭГА (Полного собрания сочинений Маркса и Энгельса). Это уникальное издание, его делали совместно с Берлином, и там до сих пор существует редакция этого проекта. Еще у нас читал Милий Николаевич Грецкий, который во время войны был дешифровщиком в Генеральном штабе. Он прямо перед войной окончил спецшколу, знал немецкий и другие языки, расшифровывал немецкие радиограммы.
Так что факультет произвел на меня колоссальное впечатление. Хотя, конечно, хватало своих проблем и дрязг, как в любом коллективе. Я никогда не подозревал, что студенты могут устраивать интриги между собой. Намного позже, когда я уже вернулся сюда работать, Владимир Васильевич Миронов показывал мне архивную переписку — заявления с нашего курса. Да, всякое бывало. Но это нормально, в любом коллективе есть свои внутренние трения.
Университет показался мне невероятно интересным. У нынешнего ректора МГУ, Виктора Антоновича Садовничего, есть замечательное выражение: «люди Московского университета». Вот и я стал человеком Московского университета.
В: Могли ли вы представить, что, попав сюда единожды, останетесь здесь так надолго?
АП: Нет, не мог. В то время, когда я учился, для работы в Москве требовалась постоянная московская или подмосковная прописка. У нас была прописка в общежитии, то есть в студенческие годы мы не были ущемлены в правах. Но когда учеба заканчивалась, и прописка истекала, оставалось два варианта: либо ты идешь работать по лимиту, либо уезжаешь.
Существовал жестко установленный лимит на иногороднюю рабочую силу. Никаких мигрантов не было, наоборот, вход на рабочие места для приезжих был строго ограничен. Людей брали только ограниченно по лимиту, на определенные предприятия, предоставляли им общежитие. Москвичи иногда кривились от слова «лимитчики», но эти люди были очень важны для города — они работали в Метрострое, на стройках. Мой земляк, с которым мы вместе служили, приехал в Москву, устроился на стройку, а со временем стал инженером. Лимитчики отрабатывали положенный срок, получали постоянную прописку и квартиры. Вспомните фильм «Москва слезам не верит».
Но для выпускников вузов гуманитарного профиля, людей с высшим образованием, этот лимит не подходил. Поэтому я с самого начала не предполагал, что останусь в столице. Думал, что вернусь работать в Липецк, в Политех, куда меня звал Станкевич. Наша преподавательница с кафедры звала меня в ИМЛ (сейчас он называется Институтом новой и новейшей истории, а тогда это был Институт марксизма-ленинизма) говорила мне: «Есть место, там тебя ждут», но увы, прописка... Мой приятель туда в итоге и ушел работать. Так что я был полностью «заточен» на возвращение в родной город или туда, куда позовут по распределению. А сюда работать я попал только в 2010 году. До этого у меня была совсем другая жизнь.
В: Посоветовали бы вы своим студентам идти в науку, становиться преподавателями?
АП: В ряды профессоров еще пробиться надо, а вот заниматься наукой — да, конечно. Сейчас я научный руководитель аспирантуры и докторантуры философского факультета, так что привлекать людей в науку — моя прямая обязанность. Это в любом случае невероятно интересно. Даже если человек уходит в практическую деятельность, исследовательские навыки необходимы, ведь нет ничего практичнее хорошей теории.
В: Какую книгу вы бы порекомендовали для погружения в философию тем, кто мало знаком с этим предметом?
АП: Как ни странно, я бы предложил «Легенды и мифы Древней Греции». Вот с этого точно можно начать, если хочется погрузиться.
В: Вы были первым капитаном команды КВН философского факультета.
Как вам удавалось совмещать учебу со студенческой активностью и что вам дал КВН?
АП: Начнем с того, что капитаном команды я стал, уже будучи аспирантом, так что эти задачи я решал последовательно. У нас был отличный комитет комсомола, где собрались очень интересные ребята. В начале 1987 года меня позвали ребята из комитета и предложили сделать факультетский капустник в формате КВН. Участвовали три команды от разных отделений. В тот момент у нас как раз зарождалось отделение социологии. Оно сложилось из двух групп: одна формировалась на базе философов, а вторая — на отделении научного коммунизма, где изучали методику конкретных социологических исследований. Когда сейчас говорят, будто социология тогда была под запретом, — это ерунда, все существовало. Мы еще шутили про «отделение социологии от философии».
В общем, у нас играли три команды. Капитаном философов был я. Мы, философы, тогда всех победили. Подготовили постановку под названием «Пир» по мотивам диалога Платона. Сама идея была отличной: сидят философы и спорят. У нас действовали три главных героя: Платон, Ницше в роли циника и Омар Хайям. Герои сидели, беседовали, а вокруг них строились вставные номера. Все это проходило в клубе ДСВ (Дома студентов на пр. Вернадского) — специфическом зале со ступенчатыми трибунами по бокам, площадкой вроде танцпола и подиумом, заменявшим сцену.
После нашей победы комсомольцы предложили на базе этого домашнего задания сделать программу для фестиваля «Студенческая весна». Мы превратили диалог философов в конферанс: сидят три мыслителя, а к ним на пир приходят студенты с творческими номерами. У нас пела Ирина Богушевская, ставшая впоследствии известной джазовой певицей. Был и танцевальный номер, в котором участвовала Настя Меськова, дочь нашего преподавателя Валерия Сергеевича Меськова. Ей тогда было всего лет пять, а позже она стала солисткой Большого театра. С этим сценарием мы выиграли «Студенческую весну», собрали кучу призов.
В тот период — сезон 1986–1987 годов — КВН как раз вернулся на телевидение. Мы подумали: а чем мы хуже? И решили пробиваться на большой экран. База у нас была, но мы решили войти в сборную университета. К тому времени по телевизору уже объявили, что сборная МГУ создается на базе факультета журналистики. Историки, которые делили с нами один корпус, страшно возмутились: почему это журналисты пролезли без очереди? Они вызвали журфак на дуэль и разнесли их в пух и прах.
Параллельно свою сборную создавали мехмат и физики. В итоге сформировалась общая команда из представителей четырех факультетов: мехмата, физфака, истфака и нашего. Философов было мало. Капитаном стал Володя Перепелкин, который позже стал известным креативщиком и сценаристом в Video International. Конечно, в сборной случалось абсолютное несовпадение менталитетов. Мехматяне, например, до слез хохотали над шуткой «Итерация, шире шаг!» (потому что итерация – это по определению уменьшение шага в каждом последующем цикле), а над нашими гуманитарными шутками — нет.
Что мне дал этот опыт? Во-первых, я изнутри увидел всю телевизионную кухню. Мы поняли, что никакого абсолютно свободного творчества там нет — всегда присутствовала редактура и цензура. Всегда находился человек, которому какая-то шутка казалась неуместной, и совершенно неважно, когда это происходило: при КПСС, при Горбачеве или при Ельцине. Фильтрация шла жесткая. Элемента честной игры там было немного: если , допустим, Юлий Гусман сам правил сценарий команды, то заранее знал, как выстроить оценки. Но КВН подарил знакомство с огромным количеством потрясающих людей.
Кстати, самым приятным человеком в КВН был Александр Васильевич Масляков. У него была феноменальная память — он знал по именам абсолютно всех участников. Запоминал мгновенно, и все свои тексты на сцене говорил по памяти, это потрясало. Если не лезть во внутренние интриги, то общение оставляло самые приятные впечатления. Но знание того, что за кулисами скрывается множество подводных течений, я тоже приобрел. Возможность побывать на телевидении и увидеть изнутри, как рождается картинка, — отличная прививка от излишней романтики.
В: То есть вас показывали по ТВ?
АП: Да, показывали, могу даже поделиться записями. Этот опыт развил способность договариваться и общаться с людьми, которые мыслят совершенно иначе, чем ты. Сценарные навыки мне очень пригодились, когда я стал заниматься пиаром.
В: Ожидания студентов от будущей профессии часто не совпадают с реальностью, что приводит к разочарованиям. Как выпускнику найти свой путь? Стоит ли искать его намеренно или жизнь сама все расставит по местам?
АП: В МГУ раньше существовало правило (надеюсь, это не ложное воспоминание, кажется, так прямо и писали в справочниках для поступающих), что до 70% мест на философском факультете отводилось «стажникам» — людям, у которых после школы было два или более года трудового или армейского стажа. Два года самостоятельной жизни — это отличный багаж.
Когда мы учились, вчерашние школьники первое время двигались по школьной инерции, но примерно ко второму курсу у них часто случались кризисы или загулы — сказывался возраст, гормоны, личная жизнь. А вот люди со стажем четко знали, зачем они пришли и что им нужно; у них было время задать себе главные вопросы. Да, стартовать им было тяжелее, потому что школьные знания успевали «слежаться» (у меня английский язык был как отсыревший сахар в мешке — не разобьешь). Но постепенно они за счет самоорганизации догоняли и перегоняли бывших школьников.
Сегодня мы от этого ушли, и в аспирантуру великовозрастных детей порой приводят папа с мамой. Хочется спросить: «Ну ты же взрослый человек, зачем?» Появилась определенная инфантильность. Не нужно бояться не поступить сразу после школы. Современная система подталкивает к спешке, из-за чего потом становится только сложнее.
И не надо бояться уходить. Я сам уходил не только из института, но и несколько раз бросал работу, причем с вполне благополучных позиций. Например, был главным специалистом в Федерации независимых профсоюзов России, до этого — пресс-секретарем. Позиция была хорошая, я даже выиграл в деньгах при переходе в глав спецы, но сама работа казалась тухлой. Я развернулся и ушел. Когда ты уходишь — даже иногда в никуда, — ты внутренне затачиваешься на поиск, у тебя появляется право выбора и совершенно другое психологическое состояние.
Иногда нужно дождаться своего «черного лебедя» — событие, которое масштабирует твою жизнь и открывает новые возможности. Главное — вовремя его разглядеть, ведь в самом начале он может быть похож на гадкого утенка.
Приведу пример: в 2003 году мы с партнером ушли от работодателя в самостоятельное плавание и через проект Демидовского фонда из Екатеринбурга вошли в проект празднования 300-летия Санкт-Петербурга. Свою часть работы мы сделали, деньги заработали. Еду я в поезде, и мне звонит приятель из Екатеринбурга. До этого, в 1999 году, мы вели там избирательную кампанию Эдуарда Росселя — была мощная пиаровская школа, я тогда познакомился со многими известными политтехнологами. И вот меня снова зовут в Екатеринбург на выборы, причем на хорошую должность — замначальника штаба. Но я понимаю, что уезжать из дома и торчать там месяцами не смогу, семья не поймет. В этот же момент звонит другой коллега из Екатеринбурга и говорит: «У Сибирско-Уральской алюминиевой компании есть бизнес-проект в Киеве, меня туда отправляют, но у меня там никого нет. У тебя есть контакты?» Я отвечаю: «У меня там живут две тети. Давай поменяемся: ты забираешь мою избирательную кампанию в Екатеринбурге, а я еду вместо тебя в Киев». Мы поменялись. Ситуацию решил один звонок.
Или другой случай из 1997 года. Я работал по контракту в Государственной Думе. Денег было немного, но место удобное: центр города, компьютер, связь. Я входил в рабочую группу по закону о рекламе, мы плотно общались с производителями табака, которые лоббировали постепенный, а не одномоментный запрет рекламы. К нам приходили разные пиар-агентства, и в одном из них мне предложили зарплату в два раза больше. Так я перешел на сторону агентского бизнеса.
В: То есть главное для студента — это понять, получает ли он кайф от работы?
АП: Именно. Приносит ли это тебе удовольствие.
В: И вовремя ухватиться за возможности, которые дарует жизнь.
АП: Поймать за хвост своего «черного лебедя», а если это оказался не он — спокойно отпустить. Не нужно бояться экспериментировать. Если баланс между моральными принципами, интересом к делу и хорошим заработком соблюден, то удовольствие от результата — это главное.
И еще крайне важно получить фундаментальное образование. Я смотрю на современных журналистов — многие пишут ужасно. Неужели они в детстве книг не читали? Банально русскую классику обошли стороной?
В: Классическое образование сейчас как будто устаревает, его мало кто несет. Появилось много блогеров и коучей, которые утверждают, что образование вообще не важно для достижения финансовых высот. Должно ли государство пропагандировать классический подход?
АП: Безусловно. Классическое образование учит человека системно мыслить о предмете, в то время как краткосрочные курсы — это просто натаскивание, поверхностное нахватывание кусков информации. Кроме того, образование — это прежде всего культура.
Нынешняя склонность объявлять все старое «отстоем» ошибочна. Половина студенческих работ сейчас начинается со слов: «В современном мире, где все совершенно по-новому...». Все это «было уже в веках, бывших прежде нас» (Екклезиаст, 1:10). Существует человеческая культура и фундаментальные основания, которые возникли задолго до появления компьютеров и телефонов.
Если человек не обладает начитанностью и насмотренностью, он не увидит связей. Простой пример из «Ревизора» Гоголя. Хлестаков вдохновенно врет чиновникам: «Суп в кастрюльке прямо на пароходе из Парижа приехал, открывают крышку — пар!» И ему все верят. Я спрашиваю современных студентов: как в то время можно было доставить суп из Парижа в Петербург так, чтобы его не уличили во лжи? Они начинают выстраивать маршруты: порт Гавр, Балтийское море... Я говорю: «Ребята, это две недели пути, суп бы протух. Неужели чиновники были настолько глупыми?» Они теряются. А разгадка в том, что во времена Гоголя «пароходом» часто называли паровоз. Поезд тогда был самым быстрым транспортом. Комедия написана в 1836 году, а первая железная дорога в России открылась в 1837-м. Гоголь писал на абсолютном хайпе: вся просвещенная публика обсуждала скорое открытие железных дорог. Хлестаков преподносит это так, будто дорога уже построена и суп везут на поезде из Парижа. Это было быстрее лошадей, поэтому в это можно было поверить.
Итак, культура? Да! А современные коучи идут по примитивному пути: «Я добился успеха, сейчас научу вас». Это методологически неверно. У нас разный возраст, пол, социальное положение и условия. Невозможно сегодня повторить успех условного «Альфа-Банка», потому что он создавался в специфических условиях 1993 года. Сейчас в других условиях у вас ничего не выйдет. Готовые кейсы не работают. Попытка собрать только истории успеха в пиаре или бизнесе называется «ошибкой выживших»: мы изучаем опыт единиц, которым повезло, но совершенно не учитываем тех, чьи проекты покоятся на кладбище неудач.
Поэтому коучи, вообще говоря, рассчитаны на дураков. Вся эта история на них и держится: «Я научу вас, как быстро стать счастливым и богатым». Это не работает. А классика дает понимание, что все это фигня, потому что первое, чему учит классическое образование, — это сомнение. Необходимость верифицировать, проверять то, что тебе рассказывают.
Обратите внимание: вся нынешняя информационная война строится на неспособности аудитории верифицировать факты. У людей просто нет инструмента. Информация выстраивается так, что они верят. А что им еще остается делать? — «Ну как же, это ведь британские ученые сказали! Как мы можем им не верить?». При этом все прекрасно знают старую рекламную историю, когда один известный рекламист Э. Бернейс одел людей в белые халаты, чтобы они выглядели как медики, и они стали рассказывать, что определенный продукт полезен. Но если человек надел белый халат, это еще не значит, что он умный доктор и вообще желает вам добра.
В: Как вам кажется, какие ключевые навыки и умения должны быть присущи молодым специалистам сейчас?
АП: Важно умение искать информацию. Что такое образование? Это две вещи. Первое — то знание, которое у вас осталось после того, как вы сдали экзамен. И второе — умение искать информацию, обращаться к источникам и критически их перерабатывать.
В: Как вам кажется, в чем смысл жизни?
АП: В жизни нет смысла, если подходить к этому биологически. Если рассматривать человека просто как живое существо, то во мне изначально заложена биологическая программа: я должен вырасти, достичь фертильности — способности к деторождению, воспроизвести потомство, вырастить его и благополучно умереть. В этом заключается программа любого индивида. Смертность индивида — залог бессмертия вида, потому что следующее поколение приходит, для него надо освобождать «пищевую площадку» и так далее.
Но это только если мы рассматриваем себя как биологических существ.
Человек — существо социальное, поэтому, на мой взгляд, смысл моей конкретной жизни — это мое личное решение. Я сам его принимаю. И дается оно очень тяжело. В детстве всегда хочется быть первым, главным, чтобы все тебя любили, уважали и аплодировали. Потом начинаешь понимать: чтобы чего-то добиться, от чего-то придется отказаться. Выбор — это всегда отказ от чего-то другого. Чтобы стать звездой телевидения, тебе часто придется отказываться от собственных позиций, потому что есть режиссер, который говорит, как надо делать. Чтобы продвинуться по карьерной лестнице, приходится наступать на горло собственным амбициям. Очень часто людям приходится жертвовать если не семьей, то уютным домашним бытом.
Смысл жизни — это твой собственный проект, твоя личная конструкция, тот результат, который устроит именно тебя. Он нигде не валяется готовым в шкафчике на полочке. Ты должен конструировать его сам, быть готовым менять приоритеты, осознавать свои возможности и свою конечность. И всегда понимать, чем ты готов пожертвовать, потому что получить абсолютно все невозможно.
А с точки зрения общества смысл жизни — это твой вклад во благо человечества. Как бы высокопарно это ни звучало, но это так. Если вы сделали что-то хорошее для того, чтобы другим людям — будущим поколениям — жилось лучше, значит, вы своего смысла достигли. Источник вашего предназначения — это вы сами.
В: Что такое любовь, по-вашему?
АП: Ой, очень сложный вопрос. Любовь — это всегда отношение к кому-то или чему-то другому, что не является тобой, но при этом происходит некое отождествление себя с этим другим. Очень часто за любовь принимают влюбленность или повышенный гормональный фон. И неважно, о чем речь — о любви к человеку или к любимой футбольной команде.
Мне кажется, истинная любовь всегда предполагает бескорыстие — стремление, желание и готовность что-то сделать для другого просто потому, что этот кто-то тебе дорог. А дальше уже идет дифференциация: дорог как кто? Как ребенок, как родитель или как супруг?
В: Существует мнение, что каждому человеку нужно обязательно встретить «своего» человека, свою половинку, иначе он как будто неполноценен. Как вам кажется, действительно ли это необходимо каждому? И встретить такого человека — это судьба или случайное стечение обстоятельств?
АП: Судьба — дело такое, я не фаталист. Скорее, это случай: вот так пошло или эдак. С чисто романтической точки зрения можно сказать: да, судьба. Но если включить разум и философский рассудок, то, наверное, нет. Нужно просто быть внутренне готовым. Это как валентность, которая в определенный момент включается. Помните, как у Пушкина про Татьяну Ларину: «Душа ждала... кого-нибудь». Она была готова встретить. И перед ней стоял вопрос: определить, тот это человек или не тот. С Онегиным у нее произошла очевидная ошибка. Ну что ж, бывает.
Человек меняется, и его «второе я» в какой-то момент может перестать быть таковым. Люди могут эволюционировать в разных направлениях, у них меняется система ценностей, и они расходятся — не обязательно в смысле развода, а именно внутренне. Мне, как человеку шибко взрослому, сложно судить о том, как это видится юношам. Но с позиции молодого поколения — это может произойти где угодно. Это тот же самый «черный лебедь». Если это он, ты масштабируешься, у тебя вырастают крылья. Если что-то пошло не так — иногда это понимают сразу, иногда поздно. Если что-то произошло, не нужно мучить себя вопросами «почему» и «зачем», лучше подумать: что может быть потом?
В: Вы создаете впечатление очень энергичного человека, у вас живая энергетика. Всегда ли вы были таким? И как вам удается сохранять эту энергию, когда вокруг так много тридцатилетних людей с уже потухшим взором?
АП: Нет, не всегда. В детстве я был очень медлительным, бабушка меня постоянно пилила: «Вот пойдешь в армию, там все всё съедят, а тебе ничего не достанется».
Как это в себе поддерживать? Надо в какой-то момент просто понять: если у тебя будет потухший взор, лучше от этого никому не станет. У меня тоже бывали грустные моменты, случались депрессивные периоды, и я очень много времени потратил на то, чтобы разобраться в себе. В итоге я понял главное: не надо жалеть о том, что уже произошло. Нужно думать о том, что можно сделать в текущей ситуации, и позитивно смотреть на жизнь. Стакан может быть наполовину полон — какой смысл считать его наполовину пустым?
И к людям надо стараться относиться позитивно. Не думать сразу, как тебя сейчас надурят или что плохого сделают. Нужно пытаться понять, почему человек себя так ведет, даже если он начинает хамить. Если он тебе сильно неприятен — отвернись и уйди. Есть отличный принцип айкидо: выигрывает тот, кто уходит от боя. Подраться-то мы всегда успеем. Когда мои дети были маленькими, я часто ловил себя на мысли: нужно попробовать встать на позицию другого человека, посмотреть на мир его глазами, вспомнить себя в детстве, в этом есть своя прелесть. Если я буду ходить букой, кому от этого станет хорошо? Мне? Нет. А если внутри закипел адреналин — иди на дорожку, походи интенсивным шагом минут сорок, вспотей, и все пройдет. И настроение нормализуется, и для здоровья полезно.
В: О чем мечтает Александр Петрович Сегал?
АП: Мечтаю? Сейчас, после сессии, мечтаю просто отдохнуть. А глобально, наверное, мечтается рано или поздно защитить докторскую диссертацию. Хотя, чем больше я об этом думаю, тем меньше в этом «рано» и больше «поздно». Еще я мечтаю о том, чтобы никогда не случилось того, к чему нас готовили в армии. Мечтаю, чтобы отношения между людьми были более прозрачными и справедливыми. Наверное, все люди мечтают о простом человеческом счастье. Хочется, чтобы было меньше врагов и больше друзей, хотя настоящих друзей много быть не может